А. Раппапорт. Любовь (к искусству) без границ

14.06.2008

Автор: [Александр Раппапорт]

Рубрика: Публикации сотрудников ГЦСИ

Как сообщает агентство Би-би-си, гражданка Камбоджи Ринди Сэм, находясь в городе Авиньоне в частной галерее, запечатлела поцелуй на картине художника-авангардиста Сая Туомбли. На полотне остался отпечаток ее губной помады, который в систему художественных средств и намерений художника не входил и смыванию обычными растворителями не поддавался. Адвокат Туомбли возбудил в суде дело, и судья наказала пылкую поклонницу живописи штрафом в 501 евро, из которых художнику причитается 1 евро и 500 получил владелец галереи.

Ринди Сэм в свое оправдание заявила, что виноват отчасти сам автор, который создал нечто столь прекрасное, что посетительница впала в экстаз, и уже не в силах сдержать себя, бросилась на картину с поцелуем.

Казалось бы, этот забавный анекдот говорит о некоторых странностях человеческой натуры, хотя поклонница живописи Туомбли не представила никаких свидетельств собственной невменяемости. То есть пред нами не патология, а своего рода норма. И норма эта имеет прямое отношение не только к поведению людей в музеях, но и к современному искусству как таковому.

Современное искусство, как и архитектура все в меньшей степени склонны возбуждать в людях мысли и воображение. Искусство становится все более чувственным. Оно оказывает прямое воздействие на сознание и поведение.

И это касается не только изобразительного искусства, но и дизайна, архитектуры - вообще мира вещей. Некогда существовавшая четкая грань между неодушевленными предметами и одушевленными созданиями, в том числе и самим людьми, постепенно стирается в этой чувственно-ориентированной культуре. Нет ничего удивительного, что люди целуют свои автомобили, мобильные телефоны или занимаются сексом с изделиями из пластмассы, работающими от сети или батареек.

Некогда подобного рода феномены уже имели место, например, в богослужебной практике, когда целованию подвергались священные предметы. В наше время эта практика видимо распространяется на всю предметную среду, не избегая и художественных произведений.

Существует музыка, которая оказывает прямое физиологическое воздействие. Да и обычный тяжелый рок действует на барабанные перепонки с силой, превосходящей силу образных ассоциаций. Швейцарский архитектор Филипп Рам предлагает использовать в архитектуре тепловые и магнитные источники колебаний, вызывающие физиологическую реакцию комфорта. Можно конечно, использовать прямое воздействие и для создания противоположного эффекта - то есть пытаться вызвать отвращение, тошноту, страх боль и пр.

Границы между искусством и прямым физическим или химическим воздействием точно установить еще не удалось. Громкие места в симфониях Бетховена и Шостаковича действуют не только своим ладовым и мелодическим строем. В архитектуре всегда присутствовали элементы прямого чувственного контакта. В народном танце хореография как искусство, и танец как вид контакта, никогда не могли быть разделены.

Питирим Сорокин построил целую историческую концепцию, в которой мировая культура рассматривается как процесс постоянных колебаний между, как он называл их, - полюсами "чувственности и идеациональности", то есть между непосредственным переживанием и идеологией с ее идеями и образами. С его точки зрения в XX веке доминирует полюс чувственности.

Но тут стоит внести исторические коррективы, так как по сравнению с началом нашего века само искусство ХХ века с равным успехом может быть отнесено и к идейным формам творчества, оперирующего образами, а не переживаниями. Но и в искусстве ХХ века, конечно, этот процесс уже приобрел зримые формы. Фильмы ужасов постоянно разрушают границу между мышлением и переживанием, воображением и прямой реакцией. Путь к разрушению этих границ проложили великие мастера ХХ века, к примеру тот же Луис Бунуэль.

В наши дни, все же, дело принимает более внушительные масштабы, Искусство все в большей мере превращается в форму психологического, если не физического воздействия на зрителя. Фильмы Ларса фон Триера способны ввести человека в состояние шока и депрессии.

Так что, как и во многих подобных случаях в истории авангарда мы могли бы ждать от Туомбли совсем другой реакции. Вместо передачи дела в суд - то есть поступка в духе обычной гражданской обывательской морали - здесь был шанс заявить о превращении произведений самого Туомбли в объект прямого фетишистского поклонения и экстаза. Случай посылала ему в руки сама жизнь. Но оказалось, что он не такой уж и авангардист, как можно было бы предположить.

Впрочем, меня это только радует. Я не склонен приникать к полотнам Туомбли с нежностями, скорее мне стоит некоторых усилий воздержаться от проявления иных инстинктивных реакций. Но то, что сам Туомбли склонен рассматривать свои полотна в категориях традиционной вещи, а не нового литургического и эротического объекта - меня скорее радует. Ибо это свидетельствует о том, что в его понимании граница между искусством и жизнью все же существует. А раз она существует, то можно надеяться, что и в самом искусстве существуют самые разные границы и структуры, придающие им осмысленность и не выводящие искусство в сферу бессознательного экстаза, наркотического опьянения и вседозволенности оргиастического порядка.

Дионис и Аполлон все еще остаются разными божествами культурного пантеона.