А. Раппапорт. Восемь миллионов набросков

18.03.2010

Автор: [Александр Раппапорт]

Рубрика: Публикации сотрудников ГЦСИ

«Рисовать нужно каждый день, даже в праздники»

Ченино Ченнини

Когда я учился на архитектурном факультете в Ленинградском инженерно-строительном институте, наши занятия по рисунку представляли собой нечто вроде приложения к деятельности клуба курильщиков опиума. Педагоги редко выходили в класс, чтобы бросить невразумительное «ну-ну», почти не глядя на наши рисунки, а большую часть времени сидели в своей преподавательской и обкуривали друг друга трубками и сигаретами. Но один из педагогов вредной никотиновой привычки не имел, отдавшись другой навязчивой мании — он непрерывно делал карандашные наброски в маленьком блокноте. Мы не заглядывали в этот блокнот, но где бы мы ни встречали Василия Васильевича Ушакова — он всегда делал эти наброски. Трудно сказать, насколько он в итоге усовершенствовал свой глаз и руку, что и было, вероятно, его целью, но вид он имел не столько фанатически однообразный, сколько фантастически абсурдный. Быть может, в этом перманентном рисовании заключался его педагогический метод. Он не делал нам устных замечаний, и даже не глядел на наши рисунки. Он демонстрировал процесс непрерывного совершенствования и, возможно, достигал большего, чем никотиновые самоубийцы.

Я вспомнил блаженной памяти В.В.Ушакова, натолкнувшись в газете Нью-Йорк Таймс, на статью о работе молодого художника, который взялся совершить своего рода подвиг, сопоставимый с обетами древних святых. Он решил зарисовать всех жителей города Нью-Йорк общим числом 8,363,710 человек. Кажется, что делает он это безвозмездно. Он не заключал пари на производство такого количества портретов, не собирается украсить их своим именем (его зовут Jason Polan, и ему 27 лет). До настоящего времени ему удалось выполнить свой план всего на одну десятую процента. То есть он сделал около 8 тысяч таких рисунков. Стало быть, ему вряд ли удастся завершить свой подвиг, если медицина не изобретёт какой-нибудь рецепт бессмертия. Зато ему не приходится мучить себя вопросом о смысле существования. Классический для русской интеллигенции (в том числе и художественной) вопрос «Что делать?» его не волнует. Он знает, что делать. Но знает ли он, зачем и почему он решился на этот подвиг?

Сам он ответа не даёт, и потому нам позволено немного пофантазировать за него. Сначала на ум приходят некие параллели.

Не будем волновать память обетами древних. Тем более, что обет бесконечного рисования портретов, на первый взгляд, ничего общего не имеет с сакральным повторением или переписыванием молитвы. Но возьмем пример из наших дней. Замечательный художник Вагрич Бахчанян ежедневно и много лет фотографировался в нью-йоркском фото-автомате доставив, таким образом, антропологии бесценный материал для изучения микросимптомов старения. Другой фанатик ежедневного фотографирования сделал из таких же снимков короткий фильм, который, будь он более исчерпывающим, за два часа изобразил бы жизнь человека от первого крика до последнего стона. Хотя ничего нового мы бы не увидели. Страшным стало бы только время – и без того краткое до невыносимости.

Но работа Полана ничего о времени не говорит. И это удивительно – ибо сама по себе задача указывает на механику электронной техники с её сверхскоростями. Это вызов технике со стороны обыкновенного человека из плоти и крови, какой-то детский протест против скоростей невидимых электронов, который брошен природе от лица нормального, неторопливого человека. Быть может это пародия на статистику и перепись населения? К чему она?

Полан рисует в блокноте размером с обложку для компакт-диска обычным пером, подлавливая натуру в метро, на остановках автобуса, в закусочных и везде, где скорость движения натуры позволяет сделать быстрый набросок.

Он говорит о том, что само по себе его мастерство за это время значительно выросло, и рука и глаз обрели уверенность. Василию Васильевичу было бы приятно это услышать. Но поскольку дальше этого усовершенствования руки и глаза задача не идёт, то особым восторгам предаваться рано.

В любом случае, тут сквозит какое-то состязание с механическим тиражированием Вальтера Беньямина, взятом в обратной перспективе – не копированием и не механическим воспроизведением, а умножением уникальных изделий живой рукой. Получается нечто вроде гимна этому усыхающему органу человеческой производительности.

Если рука, по Энгельсу, произвела человека и сама возникла из человеческого труда, то теперь, когда труд прекращает пользоваться универсальными способностями руки и глаза, настаивание на их ценности можно рассматривать, как своего рода памятный ритуал человечности.

Ведь телефонный аппарат, диктофон, клавиатура компьютера делают нашу руку и глаз излишними в труде, освобождая их, быть может, только для любви.

Но зачем этот гимн превращать в карикатуру – то есть убивать себя во имя бессмысленного занятия?

Концепция гимна подозрительно перерастает в акт самоубийства своего рода, даже жертвы, в благочестивости которой можно сомневаться. Критики и любопытствующие сравнивают это занятие с деятельностью тех уличных артистов, которые часами застывают в неподвижности, изображая манекены, и собирая с прохожих за эти подвиги довольно жалкую плату. Но Полан никаких денег с изображаемой им публики не берёт, хотя и сам никому не платит за позирование.

Возникает подозрение, что сама по себе бессмысленность становится чем-то вроде художественной ценности. Что подвиг без цели остается подвигом в мире тиражируемых предметов потребления и ценностей, доступных за деньги, и вырастает в нечто возвышенное и прекрасное само по себе.

Это подозрение неожиданно оказывается созвучным идее «смерти автора», так как подвиг имеет исполнителя, но авторства не имеет. Отчасти именно поэтому на него не распространяются законы об охране авторских прав, и тот, кто захочет повторить предпринятое Поланом, едва ли станет преследоваться законом. Стало быть, Полан изобрёл, открыл или утвердил в современном мире некое особое пространство свободы. Кое-кто захочет назвать это безумием или абсурдом. Но будучи абсурдным с коммерческой или иной функциональной точки зрения, это не абсурдно само по себе – так как рисование людей, причем трудолюбивое, постоянное, требующее всей жизни, само по себе так напоминает нечто благородное, смиренное и необходимое. Имитация благородства может напоминать идиотизм, но она не содержит в себе ничего патологического.

Наконец, человеку для утверждения своего человеческого достоинства не хватает не столько предмета или поприща для совершения подвига, сколько самой готовности к нему. Вот эту готовность и символизирует бессмысленный со многих точек зрения труд художника Полана. И, быть может, эта бессмысленность на самом деле куда осмысленнее неожиданных измышлений концептуализма или перформанса. И это так бы и было, если бы эта акция не была их запоздалым и уже практически исторически девальвированным следствием.